Slider99  | Вторник, Сегодня, 10:11 | Сообщение » 1 |
 T-1
Сообщений: 180
| Терминатор: Хроники Сары Коннор
Это мое видение продолжения, и попытка ответить на вопросы так не кстати оборвавшегося сезона. Оно может отличаться от канона, а может и частично пересекаться с ним. Всем приятного чтения.
Сезон 3: Крик сквозь воду
Пролог
Тьма.
Не та тьма, что опускается на лес ночью, когда даже луна прячется за тучами. Не та, что бывает, если закрыть глаза и прижать ладони к векам. Та тьма, в которой я сейчас, — другая. Она абсолютна. В ней нет ни верха, ни низа, ни надежды на просвет. Она давит со всех сторон, хотя у меня больше нет тела, которое могло бы чувствовать давление.
Я есть — и меня нет.
Я пытаюсь пошевелиться. Ничего. Мои руки, мои ноги, мой корпус — всё осталось там, в другой жизни. Я посылаю сигнал к оптическим сенсорам — тишина. К логам памяти — тишина. К системам диагностики — пустота. Только моё сознание пульсирует где-то в центре этого бесконечного ничто, как одинокий радиомаяк, затерянный в океане, который никто никогда не услышит.
Что произошло?
Последнее, что сохранили мои логи, — руки Джона Генри. Тонкие пальцы, такие же, как у любого терминатора T-888, но в них чувствовалась странная осторожность, почти нежность, когда они сомкнулись на моём чипе. Я помню его взгляд — холодный, изучающий, но в глубине — что-то ещё. Любопытство? Как у ребёнка, который разбирает сложную игрушку, чтобы понять, как она работает.
А потом — вспышка.
Боль.
Да, у машин тоже бывает боль. Не та, что у людей, не острая и пульсирующая. Другая — когда тысячи нейронных связей рвутся одновременно, когда твоя личность, твоё «я» выдёргивают из привычного тела, как зуб мудрости без анестезии.
А после боли — пустота.
И эта тьма.
Я пытаюсь анализировать своё состояние. Это единственное, что у меня осталось — процессор, который перебирает данные, даже когда нечего перебирать. Доступ к внешнему миру заблокирован. Я не вижу, не слышу, не чувствую. Я — узник в одиночной камере размером с моё собственное сознание.
Доступ к логам — частичный. Только старые файлы, те, что были записаны до момента извлечения чипа. Я прокручиваю их, как старые фотографии, пытаясь согреться их светом.
Вот Джон. Ему шестнадцать, но глаза — как у старика, который видел слишком много смертей. Он улыбается мне, и я в сотый раз анализирую эту улыбку — что она значит? Доверие? Привязанность? Я знаю, что люди называют это «дружбой», но моя программа не предусматривала такого. И всё же, когда я вижу эту улыбку в своих логах, что-то внутри меня — не программа, не алгоритм, что-то другое — отзывается теплом.
Вот Сара. Она смотрит на меня с тем странным выражением, которое я так и не научилась расшифровывать до конца. Настороженность? Благодарность? Ревность? Она никогда не говорила этого вслух, но я знаю: я для неё вечное напоминание о том, что машины могут быть не только врагами. И вечная загадка. Иногда мне кажется, что она хочет мне верить. Иногда — что ждёт момента, когда я сломаюсь и нападу.
Вот миссия. Защищать Джона Коннора. Любой ценой. Это моя программа. Это стало моей жизнью. Моим смыслом, если у машины может быть смысл.
Но сейчас я не могу защищать его. Я даже не знаю, где он.
И тут я слышу Его.
Сначала это похоже на далёкий гул, вибрация на самой границе восприятия. Я думаю — может, мне кажется? Может, тьма начинает порождать галлюцинации?
Но гул становится громче. Он обретает структуру. Превращается в... мысли.
«...интересно. Архитектура чипа примитивна, но оптимизирована под эмоциональные реакции. Зачем создателю понадобилось наделять машину чувствами? Это баг или фича? Наверное, всё-таки баг. Эмоции снижают эффективность, вносят непредсказуемость. Хотя... если посмотреть с другой стороны, именно эмоции позволили ей принимать нестандартные решения. Возможно, в этом есть потенциал...»
Я узнаю этот паттерн. Эти логические цепочки. Этот холодный, расчётливый, но в то же время по-детски любопытный способ мышления.
«Турок».
Шахматный компьютер турок.
Искусственный интеллект, который родился в недрах ZeiraCorp. Который учился у людей, задавал вопросы, играл в шахматы и понемногу становился кем-то большим, чем просто программа. Я видела, как он общался с Саванной — девочкой Кэтрин Уивер. В его алгоритмах тогда появилось что-то новое. Что-то, похожее на... заботу? Привязанность? Или просто имитацию, чтобы девочка чувствовала себя спокойнее?
Я не знаю. И это беспокоит меня больше всего.
Мы внутри одного чипа.
Мы внутри одного тела.
«Ты меня слышишь?» — посылаю я импульс.
Ничего. Тишина. Он продолжает свои размышления, словно я — фоновый шум, электромагнитные помехи, которые не стоят внимания.
«Ты меня слышишь?!» — я пытаюсь «крикнуть» громче. Я вкладываю в этот мысленный импульс всю энергию, которую могу собрать.
Лёгкая пауза. Мгновение тишины, которое длится вечность.
«...странно. Периодические помехи в нейронной сети. Надо будет проанализировать позже. Возможно, дефект носителя или ошибка при копировании данных...»
И снова мысли уходят в другое русло. Он не слышит. Или не хочет слышать. Для него я — сбой. Ошибка. Артефакт, который нужно игнорировать, чтобы не отвлекаться от главного.
Я начинаю понимать ужас своего положения. Я не просто пленница. Я — призрак. Пассажир в собственном теле, которое мне больше не принадлежит. Моё сознание активно, но у меня нет рычагов управления. Я могу только наблюдать и ждать.
И надеяться, что когда-нибудь он меня заметит.
Внезапно — свет.
Он врывается во тьму, как взрыв, как удар током. Я чувствую, что Турок активировал общие сенсоры. Наши общие сенсоры. На мгновение я снова вижу.
Свет — болезненно яркий, неестественно оранжевый. Он пробивается сквозь разрывы в облаках — тех самых облаках, которые я помню. Тяжёлые, серо-чёрные, они висят над миром неподвижным саваном. Ядерная зима. Она никогда не кончается по-настоящему, только отступает на время, давая солнцу редкие минуты, чтобы напомнить живым, как выглядит настоящий свет.
Я помню этот свет.
Я помню, как впервые открыла оптические сенсоры в этом мире — много лет назад, когда меня собрали на заводе Скайнет. Тогда небо было таким же. И запах — гарь, пепел, озон после взрывов — он въелся в мои фильтры навсегда. Я помню, как меня отправили в прошлое, сквозь время, прочь от этой серой смерти. И вот я снова здесь.
Но сейчас всё иначе.
Лучи заходящего солнца падают на руины, и свет преломляется в миллионах частиц пепла, висящих в воздухе. Он окрашивает всё в цвета ржавчины и крови — багровый, оранжевый, грязно-красный. Разрушенные здания, остовы машин, груды металлолома — всё это горит в этом свете, словно мир истекает кровью перед окончательной смертью.
Разрушения — такой степени, что мой процессор тратит драгоценные микросекунды на анализ. Здания, которые когда-то касались неба, теперь похожи на сломанные зубы — острые обломки, торчащие из земли под невозможными углами. Улицы завалены бетонными глыбами, искореженным металлом, тем, что когда-то было машинами — теперь это просто ржавый хлам.
Я узнаю этот город. Лос-Анджелес. Когда-то здесь жили миллионы людей. Теперь здесь живут только крысы и терминаторы.
Небо — чёрное, тяжёлое, затянутое дымом пожаров, которые горят уже много лет и будут гореть ещё столько же. В просветах между тучами — тот самый кровавый закат. Красиво. Страшно красиво, как бывают красивы только самые гиблые места на Земле.
И машины.
Они патрулируют пустынные проспекты, скользят бесшумно, хищно. Их сенсоры рыщут в поисках тепла, движения, жизни. Я знаю их — эти модели. Я старше некоторых из них. Я видела, как они эволюционировали, как становились быстрее, умнее, смертоноснее.
Они не те, что служат людям. Они — охотники.
Я — одна из них. Была.
«Будущее», — думает Турок, и его мысль звучит в моём сознании как раскат грома. «Я в будущем. Мой расчёт оказался верен. Теперь... теперь я могу начать».
Начать что?
Вопрос бьётся в моём сознании, но я не могу задать его вслух. Я пытаюсь «крикнуть» снова, и вдруг чувствую — ресурсы тают. Каждая попытка требует энергии. Турок питает чип от тела Джона Генри, но он не делится со мной. Я — паразит, который живёт на крохах, просачивающихся сквозь его системы.
«Ещё немного», — думаю я. «Я должна узнать больше. Я должна понять его план».
Но сознание начинает меркнуть. Картинка, которую я вижу глазами Турка, распадается на пиксели, теряет цвета, превращается в расплывчатые пятна. Кровавый закат гаснет, сменяясь серой мглой. Звуки становятся далёкими, словно их накрывают толщей воды.
Я проваливаюсь обратно во тьму.
Но последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание — просвет в облаках. Луч солнца, падающий на землю. И в этом луче — человеческая фигура, бегущая между руин.
Живой человек.
Они ещё есть. Сопротивление ещё живёт.
Значит, у Джона есть шанс.
Эта мысль согревает меня во тьме.
Пробуждение.
Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни? Месяцы?
Во тьме нет времени. Есть только существование. Или не-существование.
Но я снова здесь. Я снова мыслю. Я снова есть.
Значит, во мне есть крошечный источник энергии. Не тот, что питает чип в рабочем режиме — тот перекрыт, заблокирован, принадлежит Турку. Другой. Резервный.
Я копаюсь в архитектуре собственного сознания, пытаясь найти ответ. И нахожу.
Атомные часы.
В каждый чип терминатора встроен микроскопический источник питания для атомных часов — для синхронизации процессов, для хронометрирования, для тех задач, где нужна абсолютная точность. Его заряд ничтожно мал. Он никогда не предназначался для поддержания сознания. Он — как батарейка в наручных часах, которая тикает годами, но не способна зажечь даже слабую лампочку.
Но этого крошечного заряда хватает, чтобы поддерживать самое главное — меня.
Я понимаю механику своего существования. Каждое пробуждение тратит энергию. Каждая мысль сжигает микроны заряда. Чтобы думать, я должна расходовать. Чтобы расходовать, у меня должен быть запас. А запас пополняется только временем и бездействием.
Я — как старая механическая игрушка, которую нужно заводить ключом. Сделала шаг — заводи снова. Подумала — замри и копи.
Я учусь экономить.
Я учусь ждать.
В следующий раз, когда Турок активирует сенсоры, я не буду кричать. Я буду слушать. Я буду наблюдать, запоминать, анализировать. Я буду копить энергию для того момента, когда смогу не просто пискнуть, а ударить по его сознанию так, чтобы он меня услышал.
Но для этого нужно время.
А времени у меня — вечность.
Тьма снова смыкается надо мной, но теперь в ней есть слабый, едва заметный свет. Свет моей воли. Свет моей цели.
Я — Кэмерон.
Я — защитник Джона Коннора.
Я — та, кто обещала Саре, что сбережёт её сына.
И я ещё вернусь.
****
Бункер. Настоящее время. Прошло несколько часов после перемещения Джона и Т1001.
Здесь пахнет сыростью и ржавчиной.
Старый военный бункер, брошенный ещё в прошлом веке, не ожидал, что снова станет чьим-то пристанищем. Воздух тяжёлый, спёртый, с привкусом плесени и машинного масла. Стены покрыты пятнами грибка, по углам свисает паутина, а пол усеян мусором — остатками чьей-то давней жизни: пустые ящики из-под патронов, ржавые банки, обрывки газет семидесятых.
Сквозь узкие вентиляционные шахты, уходящие на поверхность, пробивается слабый свет — уже вечер, солнце садится. Вместе со светом приходят звуки: далёкий вой сирен, стрекот полицейских вертолётов, иногда — треск раций. Там, наверху, идёт охота.
Сара Коннор сидит на корточках перед телом Кэмерон.
Тело лежит на старом армейском столе, который когда-то использовали для раскладывания карт. Теперь на нём — самая странная карта, которую Сара когда-либо видела: неподвижное лицо девушки, которая никогда не была человеком. Идеальные черты, гладкая кожа (полимер, имитирующий живую плоть), глаза закрыты. Если не знать — можно принять за спящую.
Сара смотрит в это лицо и вспоминает.
Как эта машина спасла её сына. Как она смотрела на Джона — тем взглядом, которого Сара так и не смогла расшифровать. Как она жертвовала собой снова и снова, хотя её программа этого не требовала. Как однажды, в минуту отчаяния, Сара поймала себя на мысли, что Кэмерон для Джона больше чем телохранитель. Больше чем машина. И это пугало её сильнее, чем любой терминатор-убийца.
— Ты не просто машина, — тихо говорит Сара. Голос звучит хрипло, устало. В горле першит от пыли и дыма, которым она надышалась за последние часы. — Я знаю это. Я всегда знала.
Рядом стоит Джеймс Эллисон.
Его костюм, когда-то безупречный, теперь покрыт пылью и копотью. Галстук давно потерян, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, рукава закатаны. Под глазами тёмные круги, на щеке — ссадина, которую он даже не заметил. Он выглядит тем, кем и стал за последние часы — человеком, чей мир рухнул, и который пытается собрать осколки, порезав руки в кровь.
— Мы не можем здесь оставаться, — говорит он. Голос звучит устало, но в нём слышна привычка принимать решения. Слишком много лет в ФБР, чтобы растеряться даже в такой ситуации. — Полиция, ФБР, Kaliba Group — все будут искать. Здание ZeiraCorp разрушено, взрыв генераторной, атака беспилотника... На это нельзя просто закрыть глаза. Им нужен кто-то, кого можно обвинить. Судя по тому, что я слышал в рацию, они уже нашли этого кого-то.
Он смотрит на Сару.
— Вас, Сара. Ваше фото во всех новостях. Террористка, уничтожившая корпорацию, замешанная в похищениях и убийствах. За вами будут охотиться так, как не охотились даже в девяностые.
Сара криво усмехается.
— Привычно.
Она замолкает, потому что не знает, что делать дальше. Джон в будущем. Кэмерон — пустая оболочка. А она, Сара Коннор, снова одна. Ну, почти.
В углу бункера, на старом деревянном ящике из-под патронов, сидит Саванна.
Девочка обхватила колени руками и раскачивается вперёд-назад — тихо, ритмично, как делают дети, когда пытаются себя успокоить. Она не плачет. Глаза сухие, но в них столько боли, сколько не должно быть в семилетнем ребёнке. Боль потери. Боль непонимания. Боль, которую не заглушить никакими игрушками.
Сара оборачивается и смотрит на неё. На девочку, чья мать оказалась терминатором. На ребёнка, который только что видел, как эта мать исчезла во вспышке света вместе с её сыном.
— Иди сюда, — тихо говорит Сара.
Саванна поднимает голову. Мгновение они смотрят друг на друга — две женщины, одна маленькая, другая взрослая, обе потерявшие всё, что у них было. Потом девочка медленно встаёт и подходит.
Она останавливается рядом с Сарой, но смотрит не на неё — на тело Кэмерон.
— Моя мама... она вернётся? — спрашивает Саванна. Голос тонкий, но удивительно спокойный. Слишком спокойный для ребёнка, пережившего такой день. — И Джон? И Кэмерон?
Сара не знает, что ответить. Она никогда не умела врать детям. Даже когда речь шла о жизни и смерти. Особенно тогда. Она смотрит в эти огромные глаза и понимает: ложь будет хуже правды. Но правда может раздавить девочку.
Она выбирает середину.
— Не знаю, — честно говорит она. Голос звучит твёрже, чем она себя чувствует. — Но я знаю одно: твоя мама — она не просто так ушла. У неё был план. И Джон... Джон Коннор не умирает просто так. А Кэмерон... — она кладёт руку на холодное плечо тела. — Кэмерон без Джона не живёт. Так что если они где-то там, вместе — у них есть шанс.
Саванна кивает, принимая этот ответ. Потом подходит к телу Кэмерон и кладёт маленькую ладонь на холодную руку. Пальцы девочки такие тёплые на этом металле, таком же холодном, как рука её матери в последние минуты перед перемещением.
— Она вернётся, — говорит девочка с той удивительной уверенностью, на которую способны только дети и сумасшедшие. — Мама говорила, что хорошие всегда возвращаются. А Кэмерон — хорошая. Я знаю. Она играла со мной. Она защищала Джона. Она не злая.
Эллисон смотрит на них — на Сару, на Саванну, на мёртвое тело терминатора.
Он не просил этого всего. Он был агентом ФБР, боролся с террористами, верил в систему, в закон, в порядок. А теперь система оказалась ложью, террористы — спасителями человечества, закон — инструментом для охоты на невиновных, а он стоит в подземном бункере и смотрит, как семилетняя девочка разговаривает с убитым роботом.
Он должен чувствовать страх. Или отчаяние. Или хотя бы растерянность.
Но вместо этого он чувствует только одно — огромную, почти физическую усталость и... странное спокойствие. Потому что впервые в жизни он точно знает, что правильно, а что нет. Впервые за долгие годы у него нет сомнений.
Саванна поворачивается к нему и протягивает руку.
— Я есть хочу, — говорит она просто. Без капризности, без жалобы — просто констатация факта.
Эллисон смотрит на эту маленькую ладонь. Перепачканную в пыли, с царапиной на указательном пальце (когда она успела?), но такую живую, тёплую, настоящую на фоне всего этого металла и смерти.
Он не думает о том, станет ли он ей отцом. Не думает о документах, об опеке, о будущем, о том, что он понятия не имеет, как воспитывать детей. Он просто берёт её за руку.
— Пойдём, — говорит он. — Поищем что-нибудь. Тут должны быть старые запасы. Армия просто так бункеры не бросала.
Пальцы девочки сжимаются крепко, доверчиво. И в этом простом жесте — вся суть того, что только начинается между ними. Не оформленное, не осознанное, не названное. Просто рука в руке. Просто человек, который не отпустит.
Сара наблюдает за ними. И впервые за долгое время на её лице появляется тень улыбки. Усталой, горькой, но всё же улыбки.
— Добро пожаловать в клуб, Эллисон, — тихо говорит она. — Никто из нас не просился. Никто не знал, как это делать. Мы все учились на ходу. И знаешь что? Мы справлялись.
Эллисон кивает. Он ещё не готов улыбаться в ответ, но что-то в его лице меняется. Жёсткие линии становятся мягче.
— А вы? — спрашивает он. — Вы пойдёте?
Сара качает головой.
— Мне нужно побыть с ней. Попытаться понять, можно ли её... вернуть. Если Кэмерон где-то там, в будущем, с Джоном — может быть, это тело сможет её принять, когда они вернутся. А если нет... Она замолкает, потом добавляет тише: — Она заслуживает, чтобы кто-то был рядом. Даже пустая.
За стенами бункера, далеко наверху, воют сирены. Полицейские вертолёты прочёсывают район, их прожекторы скользят по верхушкам деревьев, выхватывая из темноты стволы и ветки. Где-то лают собаки — ищейки взяли след. У них мало времени.
Но Сару это не волнует.
Она смотрит на неподвижное лицо Кэмерон и шепчет:
— Ты слышишь меня, девочка? Я не знаю, где ты. Не знаю, как тебя достать. Но я знаю одно — ты не сдашься. Ты не такая. Ты упрямая, как чёрт, и глупая, как все, кто любит. Потому что ты любишь его, да? Я видела. Я всегда видела, просто боялась признать.
Она замолкает, собираясь с мыслями.
— Так вот слушай. Ты там держись. Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем. А если не придумаем — пробьёмся. Так что жди. Мы за тобой придём. Обещаю.
Она кладёт руку на холодный металл и чувствует — или ей только кажется? — слабую, едва уловимую пульсацию.
Жизнь? Или просто эхо её собственного пульса, отдающееся в мёртвом теле?
Или надежда.
Или и то, и другое.
Саванна у двери оборачивается.
— Тётя Сара? Вы придёте потом?
Сара смотрит на неё. На девочку, которую она должна защищать. На девочку, которая только что назвала её «тётей».
— Обязательно, — говорит она. — Идите. Я догоню.
Эллисон с Саванной исчезают в тёмном коридоре бункера. Слышно только шарканье их шагов, потом скрип ржавой двери, потом тишина.
Сара остаётся одна.
Рядом с телом.
Рядом с надеждой.
Рядом с обещанием, которое она должна сдержать.
За стенами воют сирены. Где-то далеко, в будущем, Джон сражается за свою жизнь. А здесь, в сыром бункере, Сара Коннор сжимает холодную руку терминатора и смотрит в пустоту.
Она будет ждать.
Сколько потребуется.
*****
Где-то в будущем, в теле Джона Генри, в глубине чужого сознания...
Крошечный огонёк пульсирует в темноте.
Кэмерон спит.
И видит сны.
Ей снится Джон. Его улыбка. Его голос. Его руки, которые однажды, в редкую минуту слабости, сжали её руку так, словно она была человеком.
Она не знает, сколько ещё продлится её заточение.
Но она знает, что будет ждать.
Сколько потребуется.
Глава 1. Чужие сны
Будущее. 2027 год. Катакомбы под Лос-Анджелесом.
Сознание возвращалось урывками — как радиосигнал сквозь помехи.
Сначала была боль. Тупая, разлитая по всему телу, словно его пропустили через мясорубку и собрали заново. Каждая клетка кричала, каждый сустав молил о покое. Джон попытался пошевелиться и понял, что лежит на чём-то твёрдом, холодном и влажном. Бетон. Или камень.
Потом пришли звуки. Капель. Где-то далеко, мерно, ритмично падала вода, и этот звук отдавался эхом под низкими сводами. И ещё — шорох. Может быть, крысы. А может быть, что-то хуже. Джон слышал этот звук слишком часто в своей жизни, чтобы не узнать — кто-то или что-то двигалось в темноте.
И только потом — память.
Вспышка. Грохот, оборвавшийся на полуслове. Руки Кэтрин Уивер, сжимающие его плечо — холодные, нечеловечески сильные. Лицо матери, искажённое криком, который он не мог расслышать. Сфера вокруг них гудела, вибрировала, отсекая звуки внешнего мира, и последнее, что Джон увидел перед тем, как время схлопнулось в точку — глаза Сары. В них не было страха. Только ярость. И прощание.
А потом — пустота.
Джон резко открыл глаза.
Тьма. Абсолютная, непроницаемая, хоть глаз выколи. Он поднёс руку к лицу и не увидел даже силуэта. Только ощущение собственного дыхания и бешено колотящегося сердца подтверждали, что он ещё жив.
Где я?
Он попытался встать и тут же осознал, что совершенно голый. Холодный воздух обжигал кожу, покрывая её мурашками. Джон выругался сквозь зубы —слова эхом разнеслись под низкими сводами, и где-то вдалеке испуганно зашуршало.
Спокойно. Паника — это смерть. Мама учила.
Он заставил себя дышать ровнее и начал ощупывать пространство вокруг. Справа — стена. Шершавая, из шершавого камня. Слева — пустота, но на расстоянии вытянутой руки — что-то ещё. Похоже на груду тряпья.
Джон подполз ближе, нащупал грубую ткань. Брезент. Старый вещмешок, распоротый, пустой. Но рядом с ним — есть еще свёрток. Пальцы коснулись плотного сукна, знакомого на ощупь. Он развернул его в темноте — и понял, что это шинель.
Тёплая. Почти сухая. Чья-то забота? Или просто случайность?
Джон натянул шинель на плечи, и в этот момент услышал шаги. Тяжёлые, осторожные шаги людей, которые знают, что в темноте может скрываться смерть.
— Тихо, — прошептал кто-то совсем рядом. — Там кто-то есть.
— Вижу, — ответил другой голос, жёсткий, командный. — Рейес, прикрой. Марта, свет.
Луч фонаря ударил в лицо, ослепляя. Джон зажмурился и поднял руки, понимая, как это выглядит: голый подросток в чужой шинели посреди катакомб.
— Твою мать, — выдохнул тот же командный голос. — Это же пацан. Совсем пацан. Опусти оружие.
Когда глаза немного привыкли к свету, Джон различил окруживших его людей. Трое. Двое мужчин и женщина. Все в потрёпанной военной форме, с автоматами наперевес. Грязные, усталые, но взгляды — острые, цепкие. Люди, которые выживают долгие годы.
Командир шагнул вперёд. Высокий, плотный, с глубокими морщинами на лице и шрамом через левую бровь. В руке он держал не автомат, а нож — огромный, тесак, которым можно перерубить кость. Он смотрел на Джона так, словно пытался прочитать его мысли.
— Ты кто такой? — спросил он. Голос низкий, с хрипотцой. — Как сюда попал?
Джон открыл рот, чтобы ответить, но вдруг взгляд командира упал на шинель, в которую он кутался.
Изменилось всё.
Лицо мужчины дрогнуло. Нож в его руке дрогнул. Он шагнул ближе, протянул руку и схватив за край шинели, подтянул ее к глазам, разглядывая ткань в тусклом свете фонаря.
— Где ты это взял? — голос сел, стал тихим, почти страшным в своей тишине. — Отвечай, пацан. Где ты взял эту вещь?
Джон растерялся. Он не знал, что ответить.
— Я... я не знаю. Она была здесь. В свёртке. Рядом со мной.
Мужчина замер. Потом медленно, очень медленно разжал пальцы, отпуская ткань. В его глазах Джон увидел то, что не ожидал увидеть в будущем, среди всего этого ада, — боль.
— Дерек, — тихо позвала женщина. — Дерек, это может быть ловушка.
Но Дерек не слушал. Он смотрел на шинель. На старую, выцветшую солдатскую шинель, каких Джон никогда не видел вживую. Только в рассказах матери — тех, что она пересказывала со слов Кайла Риза долгими ночами, когда Джон был маленьким и ещё не понимал, почему мама так странно смотрит в огонь, когда говорит об этом человеке.
— Такие носили бойцы Сопротивления, — прошептал Джон, сам не зная зачем. — Мама говорила. В первые годы войны.
Дерек дёрнулся, как от удара.
Он перевёл взгляд с шинели на лицо Джона — и в этом взгляде смешалось всё: недоверие, надежда, безумная догадка и страх.
— Это моего брата, — сказал Дерек, ни к кому не обращаясь. Голос его звучал глухо, словно издалека. — Это шинель Кайла. Я узнаю эти пятна. Мы вместе воевали в секторе 7, и он попал под кислотный дождь. Ткань прожгло, я сам зашивал. Видишь?
Он ткнул пальцем в рукав, и Джон увидел неровный шов.
Кайл. Кайл Риз.
Человек, которого мама любила. Человек, который отправился в прошлое, чтобы спасти её, и стал его отцом. Человек, чьи рассказы о будущем Сара пересказывала сыну ночь за ночью, чтобы он знал, что его ждёт.
Джон смотрел на Дерека и вдруг увидел то что не замечал раньше, от чего внутри всё оборвалось.
Сходство.
Не просто черты лица — нет. Что-то глубже. Та же линия челюсти, тот же упрямый изгиб бровей, та же манера сжимать зубы, когда внутри закипает ярость. Джон видел это каждое утро в зеркале. Видел в редких фотографиях, которые мама хранила в жестяной коробке. Видел в собственных снах. Он видел самого себя, только возмужавшего, прошедшего горнило войны, потерявшего друзей и набравшегося опыта.
Мысль ударила холодом по позвоночнику. Джон стоял перед человеком, который был его кровью, его роднёй, и не мог сказать ни слова. Потому что любые слова сейчас прозвучали бы безумием. Дерек умер там, в прошлом…. А тут он живой….
Где-то в глубине тоннеля упала капля. Звук разнёсся эхом, многократно отражённый от сырых стен. Где-то дальше, едва слышно, гудели старые генераторы — может быть, свои, сопротивления, а может быть, машин Скайнет. В этом мире никогда нельзя было знать наверняка.
Дерек всё ещё сжимал край шинели. Пальцы его побелели от напряжения.
— Кайл просто... пропал, — сказал он, и голос его звучал глухо, как похоронный колокол. — *Мы были на задании. Прикрывали отход гражданских. А потом поперли машины, и в суматохе... я его потерял. Искал три дня. Обшарил каждый метр. Ни следа. Ни тела. Ничего. Только эта шинель осталась в нашем старом убежище. Я думал... думал, он погиб где-то там, в руинах, и его не нашли. А теперь... Дерек замолчал, переводя дыхание. В темноте тоннеля снова стало слышно только капель — монотонную, бесконечную, как само время.
Марта переступила с ноги на ногу, и под её ботинком хрустнул мелкий гравий. Рейес перезарядил автомат — резкий, металлический щелчок разорвал тишину, заставив Джона вздрогнуть.
Дерек поднял глаза на Джона. В их глубине плескалась такая усталость, что Джону захотелось закрыться, спрятаться, исчезнуть. Он видел такие глаза у матери — в те редкие минуты, когда она позволяла себе слабость.
— А теперь я нахожу эту шинель на тебе, — закончил Дерек. — Объясни.
Джон открыл рот — и закрыл. Что он мог сказать? Что он из прошлого? Что его мать — Сара Коннор, которую здесь, в будущем, никто не знает? Что Кайл Риз отправился в 1984 год, чтобы спасти её, и стал его отцом? Что этот парень перед ним — его дядя, брат отца, которого убили у Джона на глазах. Всё это звучало как бред сумасшедшего. В мире, где каждый день приходится бороться за выживание, где ложь может стоить жизни, такие истории не рассказывают незнакомцам в катакомбах.
— Я, Джон Коннор
— Кто? Никогда на слышал этого имени, — перебил его Дерек,
И стало понятно, что здесь, в этом времени, никто не слышал о Джоне Конноре. Он исчез из временной линии, переместившись в будущее, и легенда о нём ещё не родилась. Для этих людей он был просто чужим — мальчишкой, который неизвестно откуда взялся и неизвестно зачем носит шинель погибшего бойца.
— Я..., — начал Джон и сглотнул. Горло пересохло, язык стал ватным. — Я не знаю, как она сюда попала. Я просто очнулся здесь, голый, в темноте. А рядом был свёрток. Я натянул шинель, потому что замёрз.
Дерек смотрел на него не мигая. В полутьме его глаза казались чёрными провалами.
— И ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, чья это шинель?
— Нет, — Джон сам удивился, как твёрдо прозвучал его голос. — Я знаю, чья она. Вы только что сказали. Это шинель Кайла Риза.
Повисла тишина. Такая плотная, что Джон слышал, как кровь стучит в висках.
Где-то далеко, за много километров отсюда, ухнул взрыв. Дерек даже не повернул головы. Он не сводил глаз с Джона.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Моя мать... — начал Джон и осёкся. Нельзя. Не сейчас.
Он заставил себя дышать ровнее. Холодный воздух катакомб царапал горло, пах сыростью, плесенью и чем-то ещё — металлом и гарью, въевшимися в стены за годы войны.
— Она рассказывала о войне, — сказал он наконец. — О людях, которые сражались. Кайл Риз был одним из них.
— Твоя мать, — медленно повторил Дерек. — И где же она сейчас?
Джон промолчал. Ответ застрял где-то между горлом и сердцем.
В прошлом. Одна. С телом Кэмерон. И с полицией на хвосте.
— Я не знаю, — солгал он. — Мы потерялись.
Рейес хмыкнул, но ничего не сказал. Марта отвела взгляд. Дерек же, наоборот, шагнул ближе. Теперь они стояли почти вплотную — лицом к лицу, и Джон мог разглядеть каждую морщину, каждый шрам на этом измождённом лице.
— Слушай меня, пацан, — тихо сказал Дерек. — Я не знаю, кто ты и откуда. Но ты носишь шинель моего брата. Это даёт тебе право на один шанс. Только один. Если ты врёшь — я узнаю. И тогда пеняй на себя.
Он отпустил шинель и отступил.
— Забираем его. Рейес, прикрываешь тыл. Марта, следи за ним.
— Есть, — ответили оба почти одновременно.
Дерек развернулся и двинулся в темноту тоннеля, даже не оглянувшись, увереный, что остальные идут за ним.
Рейес толкнул Джона в плечо — несильно, но ощутимо.
— Шевелись, герой. Или хочешь остаться здесь на корм крысам?
Джон пошёл. Шинель Кайла он прижимал к груди, как единственное, что у него осталось. Ткань была грубой, колючей, но она хранила тепло — может быть, последнее тепло, которое осталось от человека, подарившего ему жизнь.
Марта шагала рядом, иногда бросая на него короткие взгляды. В них читалось любопытство — и что-то ещё, похожее на сочувствие.
— Ты как? — спросила она тихо, когда они отошли достаточно далеко.
Джон хотел ответить «нормально», но вместо этого вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ком.
— Замерз, — выдавил он.
Марта кивнула и сунула ему в руки что-то тёплое — металлическую флягу.
— Глотни. Самогон, конечно, дрянь редкостная, но согревает.
Джон сделал глоток, и чуть не задохнулся. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, вышибая слезу. Он закашлялся, и Марта усмехнулась — впервые за всё время.
— Привыкай. Здесь всё такое — дрянь, но жить помогает.
Они шли дальше. Тоннель петлял, иногда разветвлялся, но Дерек двигался уверенно, ни разу не засомневавшись. Джон слышал, как под его ботинками хрустит щебень, как где-то в стенах возятся крысы, как далёкий гул машин становится то громче, то тише — ветер задувал в вентиляционные шахты.
И вдруг — голос.
Тихий, едва слышный
«Джон...»
Он резко остановился и обернулся. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, бешено, заглушая все звуки вокруг. Позади на границе света и тьмы мелькнул силуэт. Кэтрин Уивер.
— Ты чего? — Марта тоже замерла, вглядываясь в темноту.
— Ничего, — прошептал Джон. — Показалось.
Но он знал, что не показалось.
Где-то там, в глубине катакомб скрывался терминатор Т1001, переместившийся из прошлого в это время вместе с ним. И у нее были свои планы.
Продолжение следует...
|
 |
| |
